Майя Улановская. НОВОЕ ИЗ МОЕГО АРХИВА

Gregory Frid

О Саше Морозове и о других

kniga-bookЯ избрала жанр, заведомо чреватый трудностями. Я пишу о живых людях и о себе – живущей. Как мне рассказать обо всём, чтобы не погрешить против правды, но остаться в рамках? Это ведь не дневник, не письмо, это заведомо предназначено для чужих глаз.

 

* * *

В 1969 году в нашей библиотеке появился новый человек – временный сотрудник. Высокий и тонкий, с измождённым лицом, он ни на кого не был похож и был как будто отгорожен от окружающих. Делал он заурядное библиографическое дело: просматривал иностранные журналы и писал к статьям на определённую тему аннотации, расставлял по порядку карточки, как все мы, но был не как все. Я не сводила с него заворожённого взгляда. Я разузнала: оказалось, что у нас много общих знакомых. Я узнала, что человек он действительно странный, что жизнь его мучительна. Он большой знаток Мандельштама, филолог, работал в одном из издательств. Случайно оказался в доме Петра Якира, подписал там письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова и был уволен. С тех пор перебивается временной работой. Он разошёлся с женой, и жить ему негде. Приютили его из милости добрые люди. И вот, такой неустроенный, он тяготится работой в библиотеке, хочет уйти в шофёры. Не могу ли я на него повлиять, учитывая общие знакомства? Кроме поверхностного знакомства с Якиром, он был дружен с Натаном Файнгольдом.

Я стала его расспрашивать, почему он хочет уйти в разгар зимы от нас в шофёры, и услышала странные речи (сдавленным, невнятным голосом, с особенной жестикуляцией): что ему стыдно тут работать, что эта жизнь – безобразная, неправедная, и лучше, гораздо лучше, жить в холоде и нужде и ютиться в убогом жилище, но души своей – не предать.

Через несколько месяцев Натан попросил меня устроить Сашу снова к нам в библиотеку, и в марте 1970 года он сидел рядом со мной в отделе, на месте ушедшей в декретный отпуск сотрудницы. Он по-прежнему был отчуждён, но мне удалось взять его под свою опеку. Ходила с ним каждый день обедать, хотя он каждый день возражал мне, что это не имеет ни малейшего смысла, что жизнь слишком страшна и хорошо бы как-нибудь естественным образом исчезнуть. Я произносила пламенные речи в защиту жизни. Мне слишком жаль было его хрупкой и привлекательной телесной оболочки, а в бессмертие души мы не верили оба. Он не избегал моего общества, уважая моё арестантское прошлое и нынешние связи с Якиром и прочими борцами за правду, но его огорчало, что я так положительно воспринимаю свою теперешнюю работу и безо всяких огорчений переношу общество наших сотрудников и даже не считаю их ограниченными, самодовольными и чрезмерно сытыми. (Бедные сотрудники, жалеющие его от всей души и радующиеся, что я его заставляю обедать!) И он призывал меня уйти с ним в царство чистой трагедии. Охотно усваивая его жаргон, я, однако, с сомнением заметила, что я бы пошла в это царство, но, наверное, мы там не будем вместе, на что он ответил, что в царстве чистой трагедии идиллии не бывает. Таким образом, это было решительно не для меня.

Беседуя ежедневно с этим человеком, защищая от него жизнь и нашу библиотеку, я отдавала себе отчёт в том, что мой новый друг болен. Разумеется, я ничем не могла ему помочь, но для меня постепенно стало неодолимой потребностью общаться с ним и, по возможности, спасать от отчаяния. Проработав у нас два месяца, он не стал дожидаться возвращения сотрудницы, которую он заменял, и, несмотря на все мои уговоры, на все просьбы нашей заведующей, для которой он был не очень подходящим работником, но она его, как все, жалела, – он ушёл и остался опять без работы.

Мы продолжали после этого видеться, продолжали наши фантастические отношения. Он жил по чужим углам, часто ему нечего было есть, и приходилось хитрить, чтобы помочь ему. Он по-своему был ко мне привязан, но я не могла понять, почему сквозь обычно благодарное и мягкое отношение часто прорывались злоба и жестокость. Иногда он просил оставить его. «Дни моей жизни сочтены. Я хочу их прожить в одиночестве». Но, естественно, я не могла его оставить погибать. Он погибал так медленно, так на глазах истончался и, действительно, почти растворялся, что, в очередной раз обиженная его непонятной резкостью, я снова приходила, чтобы устроить ему жильё, когда ему было негде жить, или принести поесть. А чаще дарила или давала ему почитать книги – и невольно ждала благодарности. Он благодарил, а потом непонятно злобствовал, и его лицо, похожее на лик великомученика, искажалось. Тогда он был отвратителен. Я уже знала, что, расставшись со своей женой (она от него ушла), он не может полюбить женщину. Но он не мог быть другом, даже просто приятелем. Постепенно он рвал все живые связи. Он расстался почти со всеми своими друзьями. Так получилось, что многие из них были евреями. Всякая его привязанность оборачивалась ненавистью. Любовь и ненависть были неразделимы. Ссылался на Блока. Ясно, что такие отношения разрушались, и последней каплей была какая-нибудь выходка с юдофобским оттенком. Так, во всяком случае, это воспринималось. Осталась у него одна привязанность в мире еврейства – Мандельштам, которого он отлично знал и так любил, что почти идентифицировал с собой. Но это только увеличивало мучительность отношений с реальными людьми. Он порвал с Файнгольдами. Дошла очередь и до меня.

Из долгой истории наших отношений приведу только два эпизода.

В январе 1972 года, накануне суда над В. Буковским, Морозов пришёл к нам домой (он и раньше заходил, и А. Якобсон относился с большим уважением к его необычайно тонкой литературоведческой интуиции и глубокому, хотя и выборочному, знанию поэзии) и, побывав на следующий день вместе с Толей в суде, остался у нас ночевать. Деваться ему было некуда, и он у нас прожил несколько дней. На третий день так случилось, что ночевать у нас было невозможно. Я предложила ему пойти вместе со мной к моей матери, а он ответил встречным предложением: заночевать в мастерской Игоря Голомштока. До этого он полгода прожил в другой мастерской Игоря, но её к тому времени снесли, поэтому ему негде было жить. Я согласилась. Мастерская не отапливалась, было очень холодно. Там была всего одна постель. Мы вместе легли и укрылись моей шубой. Он лежал и вздрагивал, как он говорил, «от вселенского холода», однако, прижавшись ко мне, как к печке, пригрелся и уснул. При всей хрупкости, у него были железные нервы, он мог спать в любых условиях. А я не сомкнула глаз в этой кошмарной дыре. Утром мы поели в столовой, и был благостный разговор – не в первый раз – о евреях. У этого безумца, живущего в нереальном мире, были расхожие представления о том, что евреи умеют устраиваться. Мы чуть не поссорились, но я вовремя спохватилась. Мы только что согревали друг друга теплом своего тела – это, по-моему, сила крепче любовной связи – как же мы можем забыть об этом? Тогда ссора не состоялась. Но она только была отсрочена на год. Он ещё должен был дозреть. Осенью того же года он съездил в свой родной Ленинград. Он пережил там блокаду, живо помнил своё детство. Для него этот город – как огромная усыпальница. Он мёртвый, как мертво прошлое, русская культура. Он ходил по Петербургу Достоевского и лелеял свою боль. Рассказывая об этом мне и Алёше (об Алёше – позже), он, в порыве расположения, предложил съездить туда втроём, после Нового года. Я с готовностью отозвалась, а Алёша отказался. Встретившись в очередной раз, мы обсудили подробности предполагаемого путешествия. А я предчувствовала, что этот Ленинград обернётся для меня полной катастрофой.

Я принесла ему книгу о его любимом поэте, которую он давно мечтал прочесть. (Помнится, это был 1-й том воспоминаний Н. Я. Мандельштам). Как это часто бывает, её надо было вернуть через несколько дней. Когда мы снова встретились, он был измучен бессонными ночами, которые он провёл над книгой. И она ему не понравилась.

В этот раз он впервые узнал от меня, что Якир даёт показания[1]. Мне это было известно ещё с ноября, когда Петя сам сказал это дочери на свидании, но Саша – услышал впервые. И он не хотел верить моим прозаическим объяснениям, что Якир просто страшится наказания, не хочет больше сидеть и поэтому оговаривает людей. «Чтобы так считать, – заявил Саша, – надо не иметь сердца». Мы ещё поговорили на тему – у кого есть сердце, и он выскочил из-за стола в кафе «Валдай», где мы, как обычно, сидели втроём, вместе с Алёшей, и ушёл не попрощавшись.

Вернувшись домой в этот вечер, я услышала от Толи, что сын наш согласен уехать в Израиль, даже если я останусь (в надежде, что позже к ним присоединюсь), и я тут же написала Саше письмо, рассказала ему о разговоре с Толей и просила забыть все наши размолвки перед лицом неминуемой разлуки. И очень скоро получила ответ. Начало письма меня утешило – я почувствовала, что его серьёзно задела возможность моего отъезда. И я не придала значения упрёкам, которые он расточал по адресу Толи. Но дальше были слова, значение которых до меня не сразу дошло, и я долго читала и перечитывала эти несколько строк: «Что касается нашей ссоры, я должен признаться, что сам частично спровоцировал её. Я заранее был смущён возможностью нашей совместной поездки в Ленинград. Благое предложение повлекло страх и ненависть к египетскому, угрожающему вторжением в родные пенаты, почти как в родительский дом. Ты можешь меня проклясть, но это правда. Но если ты сможешь не только простить, но и понять, почему это так, – тогда возможно продолжение наших отношений. Во всяком случае, я готов встретиться, чтобы обсудить…».

Конечно, я не ответила, и больше мы с ним не виделись. После этого я оставалась в Москве почти год. Я прочла письмо нашим общим друзьям. Мои подруги пытались найти в нём романтический подтекст. Алёша заявил, что ненависть – оборотная сторона любви. Но меня эти объяснения не могли удовлетворить. Ни любви такой, ни ненависти я понять не могла. И до сих пор не поняла, почему так должно было случиться, что столько сил душевных было отдано этому человеку, а кончилось всё так ужасно.

Говорили, что Саша антисемит. Я имела, казалось, основания так считать. Однажды он мне прямо сказал: «С тобой я всегда помню, что я русский». Но я это решительно отвергаю. Антисемитизм – это какая ни на есть, а идеология, а отношения его с людьми были слишком страстны и мучительны, чтобы их можно было объяснить этим словом. У В. В. Розанова, которого мы тогда читали, он нашёл выражение «Египет и тайны его». С тех пор слово «Египет» вошло в наш обиход и стало синонимом еврейского. «Египет» – было нечто непостижимое для него, человека, воспитанного в христианской культуре. Христианская культура устремлена ввысь, она взыскует Града. Её царство не от мира сего, это царство чистой духовности. «Египет», еврейство (так ярко воплощённое в концертах Шломо Карлебаха[2]) связаны с почвой, жизнью, с ежедневной тщетой, с «политикой». Поскольку он ещё не совсем растворился и исчез, он тоже льнул и тянулся к жизни, к окружавшим и опекавшим его евреям. Но ощущал между собою и ими (нами!) – пропасть. Мне он сказал однажды: «У тебя дохристианская доброта». Это значило: доброта непосредственная, не осложнённая – природная. Надо ли говорить, что это не свидетельствовало ни о человеческой проницательности, ни о слишком большом знакомстве с христианским учением? К тому же, он был атеистом, как и все мы. И я подозревала, что «голубое небо», которого он не видел в Карлебахе, этот «взыскуемый Град», эта «вечность» – было просто жуткое и действительно непостижимое для меня влечение к смерти. Но при этом влечении, при этом постоянном обращении мысли вокруг смерти он был поразительно живуч и физически здоров, и я только догадываться могла, какие аппетиты он заглушал в себе, какие порывы усмирял.

Один приятель ему сказал: «У тебя эротические отношения со всеми людьми». Но не только с людьми. Он любил и ненавидел нашу библиотеку. Он приходил туда к концу рабочего дня не только чтобы повидаться со мной, как упрощённо предполагали мои сослуживцы. Он ел, не как все мы, а с переживаниями (после блокады он не мог относиться к еде просто). Он мёрз и согревался со значением. Он ненавидел и презирал в себе всю свою «низкую природу». Он не знал любви, но его постоянно лихорадила навязчивая, болезненная эротика.

Нет, Саша не антисемит. Он просто неспособен к нормальным человеческим контактам. Поэтому он обречён на одиночество. Но ещё долго будет он привлекать к себе людей, напрасно пытающихся прорваться в это одиночество, пока на лице его не отпечатается гримаса злобы и не сотрёт окончательно страдальческое и доверчивое выражение.

И слишком много вокруг него было евреев. Но многие уехали – Игорь Голомшток, Юля и Натан Файнгольды, я. Гарик Суперфин, с которым он не успел поссориться (это было бы слишком трудно), исчез надолго. Скоро останется с ним один еврей, которому он неизменно предан, – Мандельштам. А я теперь не могу читать этого поэта.

 

* * *

Алёша сказал мне перед отъездом: «Напишите про нас». Милый друг, как мне писать? И кому это интересно?

Как, например, написать мне про двух моих подруг, Ирину и Ольгу? Мы так ждём писем друг от друга, это такое утешение в разлуке. Но надолго ли нас хватит? И не была ли наша дружба – страшно сказать – с самого начала обречена на забвение?

У Иры лицо типичной еврейки. Настолько типичной, что здесь, в Израиле, таких и не сыщешь. Нет здесь таких лиц – может, в древней Иудее бывали такие жгуче-чёрные кудрявые волосы, такие резкие, восточные черты и загадочно-прекрасные глаза. Сначала она кажется некрасивой, но скоро это впечатление проходит. От неё исходит такое напряжение, такой накал, какие могут быть только у очень несчастливой женщины. Но Ира – не несчастлива. От всех жизненных неудач она нашла утешение в православной церкви. Притом (специфически современное явление) не только не перестала себя чувствовать еврейкой, но ещё глубже осознала еврейство после крещения. Неизвестно, как расценивать в общем плане увлечение евреев православием: как ещё один шаг на пути к ассимиляции или наоборот – возврат к истокам. Ибо в наше время с Библией обычно близко знакомятся, кроме профессионалов-антирелигиозников, почти только те, кто в зрелом возрасте пришли к вере. А к какой вере можно прийти в России, кроме христианской, православной?

Естественно, что я относилась к религиозным убеждениям Ирины с полным уважением. Но интересно, что мать моя их очень осуждала. Казалось бы, какое ей дело, ведь она меньше всего была привержена к вере отцов. Но она, уже пожилой человек, очень ярко помнила, что такое была православная церковь в её местечке. Для неё православие было связано с антисемитизмом, а крещение еврея – позор и отступничество, переход во вражеский стан. Но в современной России всё это совсем не так. Евреи, переходя в христианство, сохраняют «пятый пункт», а для властей лучше быть евреем, чем верующим, да ещё, как это свойственно неофитам, – верующим страстно, активно, почти демонстративно.

Интересно, как относится церковь к этому наплыву евреев? Ира говорит, что положительно. Так церкви положено относиться. Ведь приход евреев к христианству ожидался многими русскими философами. Но не услышат ли однажды моя подруга и её единоверцы, соплеменники-христиане, что их слишком много?

Ира – очень близкая моя подруга. Мы говорили с ней обо всём, делились новостями, обсуждали житейские дела, как полагается подругам. Но были запретные темы, как бы подводные камни. Я знала, что у неё другое, не моё, отношение к судьбе еврейства, к преследованиям евреев. Она переживала вину евреев за то, что они не приняли Иисуса, а я про это даже слушать не могла. И к Израилю у неё отношение совсем не «наше» – не равнодушное, конечно, но какое-то особенно-пристрастное. Узнав, что в Лоде Кодзо Окамото[3] с товарищами открыли стрельбу, она пожалела террористов за то, что они совершили страшный грех, и позавидовала паломникам, которые при этом погибли, – какая прекрасная смерть!

Другая моя подруга, скажем, Ольга, очень дружила с Ириной. Она часто поражала меня парадоксальностью своих суждений. Когда ей было пять лет, её отец, известный чекист, был арестован и расстрелян. Мать много лет сидела. Детство и юность Ольги были очень тяжёлыми. Может быть потому, что её отец сам много крови пролил, она была равнодушна к трагедии этого поколения. Она вообще презирала «политику» и истинной, заслуживающей интереса признавала только сферу духа и сферу любви.

Её философские пристрастия я часто неспособна была ни разделить, ни понять, и оставалась у нас одна общая платформа – любовь. Пока мы держались в наших разговорах этой платформы, всё шло отлично, но шаг влево, шаг вправо приводили к недоразумениям, и дело спасала наша безотчётная взаимная симпатия. Ольга – человек исключительного обаяния. Яркая, блестящая, красивая и шумная. Когда мы прощались, она плакала, а я не могла плакать, совсем заледенела. Но евреев она почему-то не любила. Не каждого в отдельности – она привязывалась к подругам-еврейкам, увлекалась мужчинами-евреями, но лучше было не касаться этой темы, как, впрочем, и многих других.

Почему меня заносило в чужое общество? И где были «свои» и «чужие»?

И самый чужой из всех чужих – не гуманист, не демократ и, конечно, не еврей, но самый нужный мне человек был в последние московские годы мой молодой друг Алёша. Нет писем от него. Кто мне его заменит?

Когда работал у нас в библиотеке временным сотрудником Саша Морозов, приходил к нему в конце рабочего дня его приятель Алёша. Гораздо моложе нас – ему было лет 25, он сердил меня тем, что уводил Сашу пить кофе в «Прагу». Саша потом ушёл из библиотеки, Алёша продолжал с ним видеться, а также приходил и в библиотеку. И мы стали с ним пить кофе и вначале говорили только о нашем общем знакомом – как он бедствует, как голодает и что это за человек такой. Но Алёша и сам был та ещё рыбина. Саша про него говорил с уважением, что он ещё мертвее его самого, а мне вначале казалось, что это просто неприкаянный мальчик, которому некуда пойти, и вот он ходит по одному маршруту – к Саше, поговорить о явлениях духа, о поэзии, о шахматах и о том, как ужасна жизнь, – потом ко мне в библиотеку, выпить кофе, пройти через Гоголевский бульвар и Волхонку, выйти на Садовое кольцо и через Крымский мост – к новому метро «Октябрьская», а потом – в Ленинскую библиотеку.

Алёше я с неизменным упорством, немного краснея от повторяемости ситуации, из года в год указывала на клейкие листочки и призывала жить и радоваться тому малому, что сулит наша жизнь, но он уныло отказывался верить, что стоит довольствоваться этим малым, и нёс свои 25-26-27 лет, как тяжёлую, невыносимую ношу. Он удивительно много знал – не о жизни, а о литературе. И прекрасное у него было качество (т. е. оно есть, но какая мне теперь от этого радость?): он умел внимательно слушать, как никто другой. Постепенно так получилось, что приход Алёши стал главным событием моей жизни. А она, казалось, так была полна событиями: аресты, обыски, ожидание того и другого, проводы, споры, встречи с интересными людьми, всякое чтение. Не говоря уже о семье – я же как-никак была хозяйкой в доме. И всё это обдумывалось и доносилось до юного друга, до его внимательных зеленоватых глаз.

Летом мы изнывали от жары, зимой дрожали от холода и сокращали наш маршрут, сидели за столиком в кафе «Валдай» или покуривали при входе в метро «Кропоткинская». И не было такого дела, которого бы я не забросила ради общения с Алёшей. А когда он долго не приходил, мне казалось, что всё, что происходит, – теряет смысл, потому что я об этом не рассказала Алёше.

Дорогой друг, простите, что я неспособна передать ваши речи. Я их помню. Больше впечатление, чем содержание. Напишу только об одном, потому что это имеет отношение к тому, что я здесь, так далеко от вас.

Концепция «египетского» в противоположность христианскому после прослушивания плёнки Шломо Карлебаха часто обсуждалась в нашем небольшом кругу (Саша – я – Алёша, Ира – Ольга – я или др. комбинации). Основная мысль принадлежала Алёше. Саша придал этой «теории» резкое, тягостное освещение. Алёша был осторожен и деликатен, касаясь в разговоре со мной еврейской темы. О себе говорил, что у него отношение к еврейству «амбивалентное». Он говорил, что это великий народ, предсказывал невероятные достижения и победы еврейства в будущем, но в противовес его, Алёши, погибающему миру.

Однажды я встретилась с Сашей Воронелем. Я его знала давно – он был старым другом Даниэлей. Воронель рассказал о своём журнале «Евреи в СССР» и предложил что-нибудь написать. Я отказалась, считая, что если не хочу ехать, то не о чем мне и писать. К тому же я боялась неприятностей. Идея такого «легального» издания казалась мне дикой. Я рассказала Воронелю вкратце, какие разговоры ведут со мной мои русские друзья. К моему удивлению, его совсем не шокировала мысль, что мы, евреи, торжествуем, побеждаем и т. д., а «они» – гибнут.

«Это так и есть. Они погибают. А мы, чтобы не погибнуть с ними вместе, должны уехать. Нам нечего делать в этой стране. У нас есть свои задачи». Но мне была непривычна мысль – оставлять других на погибель и сматываться.

Узнав, что я подала документы на выезд, Алёша, конечно, загрустил при мысли о предстоящей разлуке. Но отговаривать не стал. Он знал, что так сложились мои обстоятельства. Но, испытывая своего друга, я сказала: «Я еду потому, что некому попросить: останься ради меня». Алёша ответил: «Никто не может просить вас остаться на погибель».

Через месяц после нашего приезда в Израиль началась война Судного дня. И у нас появилась вполне реальная опасность погибнуть в буквальном смысле слова. Но, пожалуй, жить в такой опасности достойней, чем так, как живут люди там: одни – в ожидании тюрьмы и психушки, другие – отвернувшись от реальной жизни и уйдя в мир чистой духовности, третьи – вовсе потеряв желание жить. «Здоровая атмосфера» сохранилась в той стране главным образом в стане «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови».

Но я не искала, где лучше. Я оказалась в Израиле потому, что так сложились мои обстоятельства, и потому, что для многих, слишком многих в России, такие, как я, ассимилированные евреи, никогда не будут до конца своими.

[1] Пётр Ионович Якир (20 января 1923(19230120), Киев – 14 ноября 1982, Москва) — сын командарма И. Э. Якира, расстрелянного в 1938 году, детство и юность провёл в лагерях. В послесталинское время – советский историк, участник правозащитного движения. Участвовал в подготовке выпусков «Хроники текущих событий». 21 июня 1972 года Якира и другого крупного диссидента, Виктора Красина, арестовали. 27 августа – 1 сентября 1973 года в Москве состоялся суд, на котором оба подсудимых признали себя виновными в антисоветской агитации и заявили о своём раскаянии, что сказалось на сравнительно мягком наказании.

[2] Шло́мо Ка́рлебах (1925 – 1994) – еврейский религиозный певец, композитор, раввин, один из самых популярных авторов и исполнителей хасидских песен в мире, часто называемый при жизни «поющий рабби».

[3] Кодзо Окамото – японский террорист и член Красной армии Японии. 30 мая 1972 года вместе с Цуёси Окудайрой и Ясуюки Ясудой осуществивший террористический акт в аэропорту Лода.

Download this article as an e-book

Be the first to comment

Leave a Reply

Your email address will not be published.


*