Александр Кучерский ОТКРЫТКА ИЗ НИЦЦЫ

Миндаль цветёт... Окрестности Иерусалима, зима 2020 года.

 

Тридцатого декабря с утра посматривали в окно и наконец вверху переулка видели Сашу с гусем ‒ со свёртком в руке у плеча. Спускаясь по снегу, балансируя свободной рукой, он съезжал по чёрному язычку льда и скрывался под домом. Сердца затепливались. Саша поднимался  с тяжёлой ношей, считая площадки, каждая со своим угаром из кухни, и солидно шаркая на ступенях. Гусь лучший за девять рублей, другие лежали ‒ не подступись, и непристойного вида: розовые, с выползающим жиром, с намёком на то, что так можно любого разделать и выложить на морозе. На тех посмотреть, а этого взять. Родители согласились, что Саша умеет выбрать гуся, и поручали ему новогоднюю миссию к бабушке. На третий раз это была традиция, и одни родные снаряжали Сашу на рынок, давали десять рублей, а другие ждали его в старом доме, на самом верху, под крышей. Вместе с любимым Сашей в дом приходило и счастье достатка, это было отлично придумано. Разворачивали гуся, смотрели, восклицали и прикидывали, на что пойдут части. Тётя и бабушка спорили хорошими голосами, соглашались, вместе переносили гуся на другую половину стола, а на этой кормили Сашу. Тут же болталась сестрёнка в байковом платьице, исполненная любопытства. Ей, которая ничего не ела, сулили гусиные котлетки, как будто забывая в эту счастливую минуту, что девочка питается воздухом и видом в окне, перед которым её усаживали для кормления. Она ловила ворон, широко открывая рот, но сразу его смыкала, когда приближалась ложка, и только Сашин гипнотический взгляд мог сковать её бдительность.

 «А теперь, ‒ сказала бабушка, ‒ посмотри, что я получила». Она достала из кармана халата открытку. Саша смотрел и ел. Пальмы, дома у кромки синего моря: что ли Кавказ? Да и нет. «Что это?» ‒ «Ницца! Кузина Ляля меня нашла полвека спустя. Читай. Нет, я сама». И читала вслух.

«Chére Lisa», ‒ писала кузина, но дальше по-русски и прямо бабушкиным гимназическим почерком. «Двадцать лет в лондонских туманах сделали мне хронический бронхит», ‒ сообщала кузина, явившаяся из облаков, бабушкиными устами. Её муж меховщик, владелец двух магазинов (драгоценное тепло, в которое зарываешься носом, и золотое свечение перстней), скончался внезапно за рулём. Это было в горах, Ляля перехватила руль и остановила машину у пропасти. Она не бедна, слава Богу, и поселилась в Ницце. Бабушка смотрела перед собой задумчивыми молодыми глазами, каких Саша не знал, и они смущали его. «Да, ‒ сказала вдруг бабушка, ‒ надо её просить». И с того дня сочиняла письмо.

Оно тоже начиналось известным образом, по-французски, но письмо не открытка и продвигалось медленно. Да разве в открытке расскажешь о всей горькой жизни, которой Ляля счастливо избежала? «Но, ‒ говорила бабушка, ‒ я не знаю, как подойти, и между нами не было принято, хотя мы родные и подруги. Были подругами. Это не то, что взять у неё платье на вечер. Она богата, не поймёт, а как всё расскажешь?» В бабушкиных глазах стояли красивые слёзы, она возвысилась головой с седым узелком на затылке, а когда-то роскошным шиньоном, ‒ над нищетой, к которой она притерпелась. Саша не забывал, как бабушке поклонился государь, проезжая в открытом автомобиле, и это не ложно. Как объяснить, если нельзя рассказать? А так, решительно подумала бабушка, что если помчаться под снежным небом, то вдалеке оно прояснится и станет лазурным, а ведь небо одно и то же над нами, всегда и, конечно, теперь, когда уже не за горами последний свет. Птицы небесные… Нет, это лишнее. Ляля коротышка и хромоножка, надобно знать, платья её без талии, а теперь она и старуха. «Нет, я объясню, ‒ сказала решительно бабушка. ‒ Я не виновата, что провалилась целая жизнь и ничего не осталось. И почему мы страдаем?» Страдаем? Наверное, может быть, ‒ думал Саша. Он не чувствовал страдания и не видел, чтобы страдала бабушка, но это слово пришлось ему по душе, его недоставало для воли, для воздуха и для слёз. Наверное, речь о прекрасном, ведь когда его нет, мы вспоминаем о нём и «страдаем»: с чуткой нежностью простираемся к нему. Да уж не это ли счастье? Так думал Саша, хотя думают, что у подростка не может быть таких мыслей. Но они были. Корешки лучших мыслей уже есть в ранней юности, есть и цветы, потом совершенно забытые, как незабудки. Кто припомнит этот венок, тому вечная слава.

 Когда солнце восходит, все думают о величии, даже промёрзшие за ночь шофёры, тем более мальчик, сидящий в тепле, ещё не глотнувший холодного воздуха, а только видящий блеск в окне. То, что блеснуло, ‒ осколок, каков же весь золотой огонь? Какие силы рвутся навстречу, и можно ли их не приветствовать! Он выбегает на лыжах, стучит ими по расчищенному шоссе и бросается в лес. Белка вцепилась в ствол, косит драгоценным глазом. Мальчик взрывает синий и розовый снег. Он никому не сказался, никто не встретился на дороге, едва остаётся за ним лыжня в лёгком снегу. Шапка из кролика оберегает небольшое тепло его головы. Ах ты, зверёк.

«Тогда, ‒ всё-таки расписалась бабушка, ‒ муж купил мастерскую и взял себе компаньона, и раб судьбу благословил, как, помнишь, говаривал некто. А ты его помнишь? Я помню. Помню всё, и ненужное. Не знаю, что с этим делать, но внук уверяет, что нет такого богатства, которое бы не пригодилось. Что ж, остаётся верить». Тут она нащупала переход и стала писать с отвагой страдалицы, бряцающей песню судьбы. Вот верный тон, думала она чуть не с каждой строкой, казавшейся ей свободной и вольной, как морская пена. «Вот что такое писать», ‒ думал и Саша спустя много лет, когда слова вышли на волю, а его привлекали к себе для объятий.

«Вольфа посадили, требовали сдать всё золото. Было бы смешно, когда бы не слишком грустно. Мы отдали всё, то есть несколько мелких вещей, в том числе мои серёжки с кораллами, недорогие, ты можешь их помнить, но в доме остались часы: настольные плюс напольные. Да, ещё репетир, но его не нашли. Они не прельстились, а зря, потому что часы спасли нас потом, их можно было отнять, а нас уморить голодом. Так или иначе, мы голодали». Она строго и рыхло описала военные бедствия, бегство, вдовство, хлопоты ради крохотной пенсии, когда она ходила по заколдованному кругу, как слепая лошадь. Теперь ясней некуда, а до просьбы она бы не опустилась. И кто не страдал в этот век? Кузина в своих скитаниях тоже, вот пишет: Лондон, бронхит, меха, горные приключения, возможно, интрижки. А если всё же она не поймёт всю степень нашей нужды? «Как, ты представляешь себе, она нам поможет? Пришлёт вещевую посылку?» Туда вложит сласти, пакетики кофе и сухофрукты. Ещё ей покажется дорого отправление. Lisa заранее обиделась и склонила наморщенный лоб над письмом. Но если не ответить, подумает, я умерла, а мы не чужие. Не обижаться же на открытку, она пробная ласточка в неизвестность. Бабушка полезла в карман халата, но не в тот, и нащупала там листки нарезанной газеты для уборной. А открытка в другом. На Ривьере должен быть воздух, как в Ялте: зимой там открывались морские пути на небо ‒ блеклые полосы, как полотна, и тепло было рассеянное, как свет. Альпы из Ниццы видны? Спросить. А просить ни о чём не надо. И тем не менее в самом конце не удержалась рука и написала: «…чем можешь, а я покуда жива».

Теперь вспоминается, что надо было купить и доклеить марки для заграницы. Маловероятно, чтобы письмо не отправили, но точно, что не получили ответ. Всё это немного стёрлось за бабушкиной смертью, которая последовала очень скоро. «Время торопит», ‒ говорила бабушка и была, безусловно, права. Но именно время не терпит суеты, оно деликатно сидит за портьерой, когда ты работаешь, и не имеет значения даже настолько, что не смеет показаться, пока ты пьёшь кофе. Испытуемые слова так и сияют перед взглядом их созерцателя, каковым стал этот внук, ‒ сияют от счастья. «И не спеши, не расставайся с затеянной мыслью: ведь ты её не додумал. А как раздумаешься, так и не будет конца».

Download this article as an e-book

2 Comments

  1. Красиво, Саша.
    Только “затепливались” как-то не того.
    А вот “листки нарезанной газеты” в кармане, наоборот, очень того.

  2. Сочинения Александра Кучерского последнего периода, с присущими им экспрессионистскими модуляциями, часто напоминали “борьбу подсознания”, “обрывки тревожного сна”, “яркие наброски будущей картины” талантливого художника или даже “красивый незаконченный роман в парке на скамье”… Это иногда затрудняло восприятие и не давало возможности единого впечатления. “Открытка из Ниццы” радует выстроенностью сюжета, драматургической чёткостью, лёгкостью фантазии, несмотря на горечь.
    Рассказ мне очень понравился. Вот строчки из стихотворения “Снег” Альфреда де Виньи, созвучные моему впечатлению:

    Как сладостно звучат старинные рассказы,
    Как сладостно они звучат,
    Когда чернеющие вязы окутывает снег – и замерзает сад.

Leave a Reply

Your email address will not be published.


*